Репертуар
Спектакли
Труппа
Рудольф Фурманов
Влад Фурман
Пресса
История
Миронов
Для зрителей
Для Windows
Зеркало сцены

© 2005 г. Copyright. Cанкт-Петербургский театр “Русская антреприза” имени Андрея Миронова

© 2005 г.  Тексты, концепция. Елена Вестергольм

© 2005 г.  Оформление.  Пичугина Дарья

К началу раздела Рудольфа Фурманова

РД Неугомонный и театр его жизни

Автор: Гвенда Милтон
Источник: «Театральный Петербург»
№14 (53), 2003 г.

Театр «Русская антреприза» имени Андрея Миронова 3 сентября 2003 года свой 16-й театральный сезон открывает санкт-петербургский Театр «Русская антреприза» имени Андрея Миронова. В преддверии открытия мы встретились с его художественным руководителем, заслуженным деятелем искусств России Рудольфом Фурмановым.

— Рудольф Давидович, 1 ноября театру исполняется 15 лет, 22 октября вам «стукнет» 65, а 3 сентября...

— 10 лет со дня премьеры спектакля «Мертвые души». Специально так подстроить, как вы понимаете, невозможно. Совпало. В жизни и в театре так часто бывает, ничего не надо заранее режиссировать, тем более настраиваться на помпезный лад.

— Но как-то отмечать наступающие юбилеи вы будете? Нечасто спектакли могут похвастаться таким долголетием и такой живой формой, в которой находятся «Мертвые души».

— «Мертвые души» — это наша «Чайка», наша «Принцесса Турандот», говорю абсолютно серьезно. Это спектакль, с которого по-настоящему начался наш театр. Можно прийти на «Мертвые души» и увидеть, как по-прежнему он «заводит» зрителя. Можно, конечно, посмотреть на фотографии, на актерские лица десять лет назад, ойкнуть: «Ах ты, как погрузнел Русскин!» — но к спектаклю это не имеет отношения. Актеры в форме, они не «шакалят». В свое время об этом спектакле Влада Фурмана много писали, прочили режиссеру хорошее будущее. И слава Богу, не ошиблись! И я рад, что могу об этом говорить совершенно спокойно, без стеснения.

— Так будет праздник 3 сентября?

— Влад хотел, чтобы по Большому проспекту Петроградской стороны проехалась «птица-тройка». Я надеюсь, что ко дню рождения театра, который практически совпадает с моим днем рождения, — мы поставим новый спектакль. Но специально торопиться не будем. К моему дню рождения, 22 октября, мы поставим театральный вечер под названием «Неугомонный!». Все кто нас любит — нас поздравит. Я так думаю. Когда подойдем к этой дате, скажем друг другу теплые слова. Мы — зрителям, а зрители — нам. Мы вспомним все хорошее, что было за прошедшее время, но ностальгировать по прошлому не будем, потому что у моего театра слишком интересное настоящее. Стоящее.

— Вы довольны прошедшим сезоном?

— Мы прожили по-настоящему насыщенный год. Восстановили «Сорок первый» («Роковую любовь»), поставили Стоппарда, и, наконец, открыли для Петербурга Василия Сигарева. Поставили его «Гупешку» (пьесу, которую он написал в 22 года) и «Похищение». Когда я читаю о том, что в театральном Петербурге все кисло, думаю, что это не так. Кисло бывает на душе. Когда есть интерес к жизни (а театр тот же человек), то происходят замечательные вещи. Я, например, никогда не держусь за так называемые «сверстанные» планы. Может, поэтому в конце сезона мы и выпустили два спектакля. И обрели своего драматурга, с которым, совсем как в хорошие театральные времена, собираемся надолго связать свое будущее.

— То есть знаменитые дуэты «Товстоногов — Володин», «Захаров — Горин» нашли продолжение?

— Мы будем ставить сигаревскую «Пышку», это абсолютно оригинальное произведение, и специально для нашего театра Василий сейчас пишет новую пьесу.

— У этой пьесы очаровательное название — «Гомик в деревне»?

— Название условное, Вася так «прикололся», а пьеса должна получиться настоящая.

— О чем?

— О жизни. Об одиночестве.

— Кто будет ставить?

— Видите ли, я считаю, что Сигарева должна ставить сильная режиссура. Я считаю, что его должен ставить Влад Фурман. Может быть, потому, что очень глубоким спектаклем получилась его «Гупешка»... Наверное, «Пышку» поставит Егор Товстоногов, вполне может быть, к Сигареву вернется и Валерий Гришко. Актеры вообще просто «рвутся» играть в пьесах Сигарева.

— Автор в одном из питерских интервью сказал, что спектакль «Гупешка» — выдающийся спектакль...

— Мне сложно говорить, я внутри, сторона заинтересованная. Но это действительно сильный спектакль. По гамбургскому счету. И по режиссуре, и по работе артистов и художника Эмиля Капелюша. Спектакль создан по особым законам. В нем очень важен актер. От его самочувствия во многом зависит то впечатление, которое оставит спектакль сегодня. Он соткан из актерских нервов. Впрямую, как «Кроткая» у Борисова и Додина. И стоит чуть сбиться с тона (а одинаково чувствовать не получится никогда), и спектакль изменится, и ты уже не докажешь, что было вот так-то. Так и с «Гупешкой». Она играется кровью и болью сердца. Когда все сходится — после окончания спектакля зрители не могут даже аплодировать. Просто сидят и молчат. Мы даже пытались сосчитать эту паузу. Больше минуты она длится. Поверьте, когда сидишь в зале, спектакль окончен, а зрители просто сидят и не двигаются — это очень долго. Очень. Но возникает она не всегда. Это театр. Тут каждый спектакль разный. Такое не срежиссируешь.

— А режиссировать вы любите?

— Ставить спектакли? Или режиссировать жизнь? Я люблю выдумывать. До самозабвения. До того, что всегда... почти всегда все сбывается. Так я выдумал свой театр. Но об этом лучше лишний раз не говорить...

— А поговорить вы тоже любите?

— Люблю. Общение с людьми — часть моей жизни. Я питаюсь этим.

— И вам все равно, с кем говорить? Вы, например, любите говорить и со зрителями, и по телефону, я слышала, долго и подробно...

— Я люблю говорить с Нателой Александровной Товстоноговой. С Галей Мшанской. По утрам. И по вечерам. Мне интересно их мнение обо всем на свете... Да, я люблю говорить со зрителями, я люблю выбегать в фойе театра перед началом спектакля, на финальные аплодисменты в свою ложу. Потому что я построил этот театр, это мой дом.

— У вас очень маленькие помещения, маленький штат...

— Когда к нам пришел Юрий Михайлович Барбой, человек, чье мнение мне всегда интересно, даже когда оно не совпадает с моим, он очень точно сказал, что не всегда в больших помещениях все в порядке по части искусства. У нас действительно мало помещений, я вот с ноября 1999 года строю для своей литчасти отдельную комнатку, строю, строю, ремонтирую, подбираю обои, а потом р-раз — и отнимаю — для гримцеха, для завпоста, просто так, хотя думаю, что в этом моя ошибка. Я, волею настроения (кто-то насоветует, наговорит глупостей), часто пытаюсь все переделывать внутри своего театра, выдумываю какие-то структуры (из тех же людей), меняю названия должностей, а все дело не в том, как называется должность, а в том, как организован труд людей.

— То есть вы как настоящий театральный человек подвержены влияниям и доверчивы...

— Как Станиславский! Ужас, ужас. Недавно прочитал у Софьи Пилявской, что к Станиславскому в последние годы просто не пускали людей, которые его любили, «отшивали» с порога, а он этим мучился, думая, что его предали любимые ученики.

— Не боитесь повторить судьбу короля Лира?

— «Не будем о грустном», как говорит мой персонаж адвокат Мертенс из «Колдуна».

— Хочу спросить вас об учениках. Я, например, знаю, что вы любите публично говорить, что вас многие не любят. А я вот слышала от о-очень многих людей, что вас любят. И многое вам прощают. Очно и заочно. И многому у вас научились за время работы. Я слышала, например, что работа в Театре имени Миронова, которую часто называют любовно «рудники», — такие университеты, которые не снились нашей Театральной академии. Это серьезно. Вот, например, ваша питомица Катя Миллер, которая начинала как билетер, а потом администратор в вашем театре, окончила Академию с блеском, с какими-то золотыми медалями. Вам не обидно, кстати, что многие, получив старт в «Антрепризе», работают в других местах?..

— Это надо у них спросить. А за Катю я горд, как и за многих других, надеюсь, мы когда-нибудь и поработаем вместе. Я на самом деле очень дорожу своим маленьким коллективом, хотя, может быть, редко говорю это людям в глаза. Держать театр на плаву 15 лет — это очень трудно. История знает примеры взлетов и падений самых блистательных и самых ушлых антрепренеров. Что стало с Бородаем? А какова судьба Нарокова из «Талантов и Поклонников»? Приходится быть и жестким, и резким, и несправедливым. А близким людям всегда достается больше всех. Потому что они ближе.

— Но вы ведь не просто антрепренер. Вы действительно хороший артист, постановщик, да и ваш антрепризный театр...

— Мой театр — не антреприза. «Русская антреприза» — это имя собственное, вот вас мама назвала Гвендой, меня Рудольфом, его Васей, а у моего театра имя «Русская антреприза» имени Андрея Миронова. Это репертуарный театр, просто в нем нет своей труппы, актеры все на контракте. Когда Елена Алексеева, которую я по-настоящему и люблю, и ценю, о наших последних премьерах в хорошей статье в «Санкт-Петербургских ведомостях» написала, что появление серьезных спектаклей в антрепризе редкость, я даже обиделся. Потому что это неправда. Мне кажется, что она просто постеснялась впрямую похвалить взахлеб Рудика. Вот и все. У каждого свои политесы. Я понимаю. Приходится быть осторожным, подбирать выражения. Кстати, когда у моего театра не было помещения, критика любила нас больше. Это тоже знак — любят бедных, неустроенных. Парадокс!.. А сегодня у меня очень красивый теплый театральный дом, где всем уютно. Изысканный и очень серьезный, настоящий репертуар, в котором есть все. Но не ради того, чтобы было и то, и это. Репертуар выстрадан и выстроен. В нем нет ничего случайного (а если и было, то уже ушло). Но я перестал спорить или раздражаться на журналистов. Просто у каждого свое мнение, кто-то кого-то любит, кого-то нет, так было всегда, Книппер приезжала из Москвы на гастроли с МХТ, ее поливали, ну и что? Я уважаю Семеновского, посещаю сайт Заславского (надеюсь, что в этом сезоне мы откроем свой сайт), а они друг с другом, говорят, в напряженных отношениях, но мне до этого дела нет! Мне интересна личность Смелянского, который был и помощником Ефремова, то есть занимался живым театром, и одновременно активный пишущий человек, умеющий отражать театральный контекст, уважаю петербуржцев Юрия Михайловича Барбоя и Льва Иосифовича Гительмана, Евгению Тропп, Ирину Бойкову. Но я спокоен. Я занимаюсь делом.

— К своему 15-летию ваш театр подходит, имея в репертуаре более 25 названий...

— Цветаева, Гоголь, Булгаков, Гончаров, Уайльд, Лавренев, Алла Соколова. Даже французская комедия, которая обязательно должна быть в репертуаре, и та принадлежит перу автора знаменитой комедии «Мама, папа, служанка и я» — Робера Ламуре. И, конечно, Василий Сигарев. Но дело не только в репертуаре, в новый сезон мы вступили вместе с артистами, которые в сезоне минувшем пополнили нашу труппу — это Михаил Разумовский, Сергей Барковский, Евгений Баранов. Они сыграли замечательные роли. И я очень этому рад. Надеюсь, что в новом сезоне на нашей сцене новые роли сыграют и Сергей Паршин, и Валерий Дегтярь. Мы думаем о спектакле на чеховские темы — «Счастливчик!» должен быть поставлен для старейшего петербургского артиста Николая Николаевича Трофимова. Я мечтаю о том, чтобы в репертуаре моего театра появилась «Скрипка Ротшильда». Влад Фурман думает об «Иванове» и о «Господах Головлевых». Что выберет — не говорит. Он человек импульсивный, непредсказуемый.

— Вы человек конфликтный, взрывчатый, внушаемый. Что вас держит на плаву, в чем вы черпаете силы?

— Недавно прочитал у одного журналиста, что он страдает «лютым атеизмом». Наверное, это очень тяжело. И тут же вспомнил Юрия Домбровского. К нему, великому писателю, в 60-х пришел продвинутый марксист-оппозиционер, занявший уже в начале 90-х крупный пост, и попросил, так сказать, душевного содействия. Жалуясь, что вот-де они создают журнал, общее дело, а у них там и склоки, и ничего не выходит... «А вы в Бога верите?» — спросил Домбровский. «Конечно, нет!» — патетически воскликнул оппозиционер. «Ну вот поэтому у вас ни х... и не выходит!» — ответил Домбровский.